Часть первая. Россия. 1998 г.

Эдвард остался ночевать в ординаторской, чтобы в любой момент прийти Юле на помощь. Он замертво уснул на диване, положив голову на подлокотник из серого велюра. Будильник ровно в шесть разразился трелью, посреди бумаг, разложенных аккуратными стопочками на столе, дав поспать ему всего нечего. Эдвард подскочил как от пожарной сирены и хлопнул ладонью по кнопке красных, пластиковых часов. За окном стояла непроглядная тьма, сквозь приоткрытую раму доносился шум дождя. Он включил настольную лампу, и мягкий свет осветил белый глянец поверхности стола без единого пятнышка. Тело просило еще отдыха, но душа скулила и рвалась увидеть заострившийся профиль любимого лица, застывшего с усмешкой на губах. Эдвард умылся холодной водой, недовольно поморщившись из-за кольнувшей руку щетины. «Оброс как примат», — он пригладил волосы перед маленьким зеркалом над раковиной.

Эдварду приснилась Лиз. Фрагменты сна крутились в голове и мешали сосредоточиться, а потому он некоторое время простоял с кипятильником в руке, силясь понять назначение этой железки с проводом и вилкой. Аромат любимого бергамота из раскрытой пачки настойчиво щекотал ноздри, словно пробуждая в нем знание, как вскипятить воду. Когда Эдвард, наконец, наполнил чашку золотисто-коричневатой жидкостью, обрывки сна сложились в одну ясную картину.

 Лиз сидела в гостиной Фаррелл-холла, озаренной ярким солнечным светом, за вышивкой алого цветка, и тихонько напевала. Эдвард жаловался ей на Роберта, а она лишь смеялась своим мелодичным, как колокольчик, смехом. Наконец, Лиз сделала последний стежок, обрезала нитку и, встав, протянула ему вышивку.

— Будь счастлив, — ее голос он узнал бы из тысячи.

— Мне очень одиноко без тебя, Лиз. 

Эдвард шагнул к ней, но она отстранилась.

— Тогда позаботься об этом цветке, — улыбнулась жена и вышла из комнаты. 

Эдвард опустил глаза. Вместо цветка на канве темнело вышитое черно-красными нитками сердце, таким как оно изображается в учебниках анатомии.

— Каким бы счастьем было для меня — проснувшись утром, увидать воочью тот ясный лик в лучах живого дня, что мне светил туманно мертвой ночью[1], — процитировал Эдвард любимого Шекспира, отхлебнув из граненого стакана чай. Несмотря на аромат, из-за водопроводной воды напиток показался ужасным. — Значит ты, Лиз, умываешь руки. Хотя, вернее предположить, что мое сознание подсунуло мне желаемое за действительное.

Эдвард вылил остатки чая и вернулся за стол. Несмотря на свою странность, сновидение пленило его воображение, и даже потянуло на воспоминания. Лиз снилась редко, и сегодня во сне она впервые заговорила с ним. Ее голос на всю жизнь остался таким же, как на первом курсе университета. Они познакомились на медицинском факультете в Кэмбридже. Первый раз Эдвард столкнулся с будущей женой в анатомичке около ванны с телом в формалине. Не самое романтичное место. Но подобно своему сыну, он сразу понял, что с Лиз у него все сложится иначе чем с другими. Их роман не был таким молниеносным, как у сына. На протяжении учебы отношения больше походили на дружбу, хотя Эдвард четко осознавал, что эта женщина создана для него. Ее мать, дочь эмигрантов из России передала Лиз любовь к русской культуре, а та, в свою очередь, очаровала ей Эдварда. После окончания обучения пара поженилась с благословения обеих семей, и через год у них родился Роберт. Эдвард жил работой, но Элизабет стала и ласковой матерью, и верным помощником в делах. К сожалению, второй ребенок умер не родившимся, и Господь больше не дал им детей. Супруги смирились и направили любовь друг на друга и единственного сына. Эдвард тонко чувствовал жену, а ей хватало одного взгляда, чтобы прочитать в глазах мужа все мысли. Он дорожил отношениями, не позволяя обстоятельствам вмешиваться в их жизнь. Куда бы Эдвард ни отправлялся, семья следовала за ним. Он познал любовь во всех красках и больше ни одну женщину не желал впускать в свою жизнь после смерти Лиз.  Он радовался за Роберта, но понимал, что Джулия стала для него больше, чем невестой сына. Она легко, сразу и навсегда вошла в их семью, потерявшую без Элизабет свою целостность.

Стрелки часов встретились около семи, когда Эдвард вошел в реанимационное отделение. Медсестра вытянулась по стойке смирно. 

— Привет, Татьяна. Как себя чувствует наша пациентка? — Эдвард познакомился со всем персоналом в больнице и помнил всех поименно.

 —  Все под контролем, вот показатели последних двух часов, — рапортовала Татьяна, подавая ему карточку пациента, заполненную ровным каллиграфическим подчерком. У Виктора штат муштровался по армейским законам. 

 Эдвард надел маску, чистый халат и прошел в палату. Слезы выступили у него на глазах.

— Бедная моя девочка, — прошептал он. — Спящая красавица. 

Эдвард проверил показания приборов и присел на стул. Юлина грудь слабо вздымалась под бинтом, и неожиданно Эдвард понял, что напоминал ему алый цветок из сна — рану, что оперировал он сегодня ночью. 

— Ты понравилась Лиз. Ради тебя она даже заговорила со мной, — Эдвард откинул одеяло и проверил обе дренажные трубки, выходившие из Юлиного тела, послушал ее дыхание и снова укрыл. Он поправил на застывшем лице маску аппарата вентиляции легких и коснулся бледного лба ладонью. — Я увезу тебя в Лондон и сделаю все, чтобы ты была счастлива. А пока отдыхай и набирайся сил.

Эдвард вышел из палаты и подошел к посту медсестры.

— Татьяна, никаких посетителей к этой пациентке, кроме меня и Виктора.

— Мы никого не пускаем в реанимацию. Можете не беспокоиться, — она помогла Эдварду снять халат. 

— Поверьте, в эти дни вас будут искушать и не раз.

— Поверьте, у нас в охране не мальчики работают, — она показала на кнопку за своей спиной.  

***

Роберт сидел на берегу залива, прислонившись спиной к разбитой деревянной лодке, поросшей мхом и лежащей дырявым дном кверху под раскидистой сосной. Самурай с Саней уехали в Москву, Артур, как всегда, исчез в неизвестном направлении, и он остался один на один со своими мыслями и болью. Зажатая в руке бутылка коньяка почти опустела. Взгляд Роберта бесцельно блуждал по графитово-серому глянцу залива. Вода стекала по лицу, одежда промокла насквозь, но сырость не донимала, он уже не чувствовал ни холода, ни голода. Дожди проливали слезы ручьем, не переставая ни на минуту уже пятые сутки. Ровно столько он не видел Юлю.

Он понял бесплотность своих попыток проникнуть в реанимацию уже на второй день, когда охрана ночью задержала его с альпинистским снаряжением в рюкзаке на крыше больничного корпуса. 

— Ты не понимаешь, что Джулии нужен сейчас покой? — влетел в его комнату Эдвард, вернувшись вечером домой. 

— А я не собираюсь перед ней исполнять джигу, — рявкнул Роберт в ответ. Он не мог понять, что творится с отцом. Эдвард избегал с ним встреч. После той ночи они виделись мельком, хотя жили в одном доме, а пропуск в больницу Роберту аннулировали. К Виктору он не хотел обращаться, понимая, что все устроено с его ведома.

— Я думаю, она не хотела, чтобы ты видел ее такой, — отец сел, ссутулив плечи, и ненависть, вскипевшая в душе Роберта, сошла на нет. 

— Учитывая способность Джу влипать в неприятности, я уже начинаю привыкать к ее синякам и выходам в астрал, — улыбнулся Роберт. 

— А я не хочу к этому привыкать, не хочу! — в глазах Эдварда полыхнул огонь, отец стукнул кулаком по столу. — Я хочу сидеть в своей библиотеке и читать Джулии Диккенса, хочу показать ей наших лошадей, научить игре в гольф, но я не хочу больше сжимать в руках ее сердце. Она умерла у меня на столе, ты понимаешь это или нет? Борьба за ее жизнь еще идет, и я не знаю, придет ли она в себя и… какой она придет.

— Что я могу сделать? — У Роберта пересохло во рту.

— Все, что можно, ты уже сделал, — Эдвард повертел в руках его видеокамеру. — Лети в Лондон, мистер репортер. По крайней мере, мне не придется переживать еще и за тебя. 

Роберт опешил.

— В Лондон? Один? Ловко. Может, уже договоримся наконец, кто будет… читать Джу Диккенса? 

— Вечно ты все опошлишь, — Эдвард махнул рукой и встал.

— Прости, отец, я не хотел…

Порывом ветра с Роберта сдуло надетую набекрень кепку, он потянулся за ней и повалился на бок. Пустая бутылка выпала из рук. Роберт перевернулся на спину и раскинул руки: «Господи, зачем я так нажрался? А все ты, моя любимая… Кэнди, мне нравится, как Артур назвал тебя, но не все остальное. Если бы ты знала, как я жду той минуты, когда смогу увидеть тебя, коснуться губами твоих вечно ледяных пальчиков, прошептать на ушко, что люблю и ненавижу тебя, мой маленький хамелеон. Как ловко ты нас всех припутала. Неужели, правда любишь меня, или я все себе выдумал? — Небо бурлило над Робертом, взбивая тучи, как нестиранные годами перины. — Сколько же я всего узнал, пока ты умирала! А сколько еще не знаю? Твое алиби перекрывает все сплетни и домыслы, но я слишком много повидал, чтобы поверить в столь ангельскую неприкосновенность. Маленькая ложь могла бы родить большие подозрения, но ты ни разу даже не солгала. И тем подозрительней кажется твоя чистота. Или я ошибаюсь? К черту белый лист. Или ты мне расскажешь все сама, или я…» Поток сознания оборвалась позывной мелодией телефона.

— Алле?

— Завтра утром в десять, жду тебя в кабинете Виктора. Пропуск оставят внизу, — Эдвард повесил трубку.

— Да! — Роберт сел на колени и завыл волком, сгребая под себя горстями мокрый, мелкий, царапающий ладони, песок.


[1] 43 сонет Уильяма Шекспира.


Продолжение скоро следует